Клуб директоров

20
лет

904
директоров

5860
статей



Поэт из Владивостока

Не надо их. Оставь. Они жестоки.
... В иные дни перо переноси.
Переночуем во Владивостоке,
В одном из дивных тупиков Руси.

Представим так: Абрекская. Пригорок.
Сметает ветр осеннюю труху.
Ах, почему так мил мне и так дорог
Домишко, выстроенный наверху?

В нем каждый камень выложен был дедом.
Он с давних пор принадлежал отцу.
Открытый настежь всем ветрам и бедам
И нищете, как верному жильцу.

Это написал Иван Елагин, честь рождения которого принадлежит Владивостоку. Но, увы, - только честь. Слава его родилась в Америке.

А тот дом - кирпичный, двухэтажный - еще в шестидесятых годах стоял под номером <9> на краю распадка в бывшей Матросской слободке, на улице, названной некогда в честь клипера, век назад торившего пути россиян на Дальнем Востоке, глядя десятью окнами на горбатую улочку. В нем и родился 1 декабря 1918 года в семье набиравшего известность поэта-футуриста Венедикта Марта сын, названный при крещении Зангвильдом, будущий самый известный поэт Русского послевоенного Зарубежья Иван Елагин.

Принадлежал же тот дом его деду, маститому приморскому журналисту и, пожалуй, первому историку Владивостока - Николаю Петровичу Матвееву, более известному в городе под своим основным псевдонимом Николай Амурский.

Человек непростой судьбы, в прямом смысле слова сделавший самого себя, Николай Амурский слыл в городе либералом. Его дом всегда был пристанищем фрондирующей интеллигенции, а потому светились за полночь окна в доме на Абрекской - споры, споры, споры без конца... Что ждет Россию, какой она должна стать? Здесь бывали известные бунтари - шлиссельбуржцы Иван Ювачев и обаятельная Людмила Волкенштейн, которой оставалось тут прожить еще всего два года и погибнуть во время расстрела демонстрации в январе 1906 года. А какой русский интеллигент в начале XX века не призывал в Россию революцию?

Что ж, она придет, но не та, которую они звали и ждали, - и они первыми падут под топором новой власти. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Когда пришла долгожданная свобода и порожденная ею всероссийская распря, старик оказался меж двух огней: косятся и справа и слева, того и гляди, пустят <в расход>. И вызрело решение - в марте 1919 года, захватив с собой трех младших сыновей, он уехал в Японию - отсидеться, переждать смутное время. Но оказалось - навсегда. Он умрет в Кобе 10 февраля 1941 года в возрасте семидесяти восьми лет.

У оставшихся двенадцати судьба была, как писали в передовицах - единая со всей страной. Это отнюдь не значит, что все попали под топор - была и комсомольская юность и война, все было. Погибло же всего трое - обычный процент в великой поступи советского народа под знаменем Маркса, Энгельса, Ленина и под водительством Сталина вперед - к победе коммунизма! (Это из тогдашних плакатов).

Первым пал Венедикт. Ну, это и понятно - поэт, если он, конечно, не Демьян Бедный, всегда вызывал недоверие новой власти. К тому же, как вспоминал позже Иван Елагин, он в <году двадцать восьмом, в ресторане учинил разгром. И поскольку был в расцвете сил - в драке гепеушника избил>. За что и получил ссылку. А сын стал беспризорником. Пока не нашел его случайно писатель Парфенов и не спровадил к отцу в Саратов.

Увы, это было только начало - в НКВД ничего не забывают. А как заметил Чехов, если в первом акте висит ружье, в последнем оно обязательно выстрелит. Последний акт наступил <летом в Киеве тридцать восьмого>:

И Ванюша, теперь уже невысокий худенький юноша, остался снова один - мать <благополучно> от всех этих передряг сошла с ума и в полном согласии с собой умерла в дурдоме.

Потом был первый курс медицинского института, война и оккупация. Город-герой Киев был сдан столь стремительно, что мало кто успел покинуть его. В их числе и Иван Матвеев, мотавшийся все эти дни на <скорой помощи>. А уж ему ну никак нельзя было попадать <под немца> - если уж десяткам миллионов после войны только по этой причине не доверяли до самой смерти Сталина и даже позже, то уж сына <врага народа> ждал, как минимум, лагерь.

Понимал это и он, и его жена, и его друзья. А потому покинули <оплот мирового социализма> вместе с отступающими немцами. Победа застала их в Мюнхене, в казарме для <перемещенных лиц>. Затем пять лет страхов насильственного, по требованию Сталина и на удивление покорно выполнявшегося союзниками, возвращения бывших советских граждан: <Вру, что жил я в Сербии до тридцать девятого...> и наконец - виза в Америку. С того времени и псевдоним - как защитная броня до переезда, а позже - индульгенция для оставшихся в СССР родственников: ведь та же известная московская поэтесса Новелла Матвеева - его двоюродная сестра.

Там, в Америке, он закончил университет в Нью-Йорке, а позже и сам стал профессором другого - Питсбургского университета. И стихи, стихи, стихи:

Мне не знакома горечь ностальгии.
Мне нравится чужая сторона
Из всей - давно оставленной - России
Мне не хватает русского окна.

Оно мне вспоминается доныне.
Когда в душе становится темно -
Окно с большим крестом посередине.
Вечернее горящее окно.

Ой ли?

Если б я захотел,
Я на родину мог бы вернуться.
Я слышал,
Что все эти люди
Простили меня.

Все эти люди - это те, кто расстреливал его отца, кто ломал хребет всему народу. Он не дожил, не дождался их конца, скончавшись 8 февраля 1987 года от рака. Доживем ли мы? Дай-то Бог...

Р.S. В Питсбурге, штат Пенсильвания, живет его жена Ирина Матвеева, урожденная Даннгейзер, подарившая Музею им. Арсеньева полное собрание прижизненно изданных его книг. Много это или мало для города, где родился большой русский поэт? Но чтобы ответить на это, надо побывать в его семье. Мы же уже лет десять общаемся только посредством нашей лениво работающей почты. Да перезваниваемся - когда какие-никакие деньги заведутся...


Дьяченко Борис

Для получения контактных данных
(email, телефон и адрес),
зарегистрируйтесь


Комментарии к статье. Напишите свой комментарий первым.

Введите цифры на картинке